Смотри, говорю, роем ямку, в неё -- обёртку или фольгу, сверху перо, монету, мелкое что-то. Или бусинку -- все шкатулки ими забиты, или камушек подбери здесь, на берегу. Накрываешь стеклом, присыпаешь его песком, чтобы выглядело, как будто его здесь нет. Получился секрет, поняла? Наш с тобой секрет. Помни, где он зарыт, но не делись ни с кем.
Хмурится. Водит пальцем по грязной коленке. "Не понимаю, папа, зачем всё это?" Вечно с ней вот так. И попробуй не дать ответа. Вспоминаю что-то, говорю: понимаешь, Ленка, фантики умирают, когда их снимают с конфет мы должны их похоронить. Если сделать всё, как положено, то они превращаются в мотыльков и летят на свет.
Она кивает, идет собирать ракушки и камни. Её устроил ответ.
Вот так и живут: болтаясь на общем тросе, но избегая взглядов, кивков, касаний. Один никогда не расскажет, если не спросят. Другой никогда не спросит. Ждёт, чтобы сами.
Etre Prince être Roi Avoir tous les pouvoirs mais aucun droit Etre prince ici-bas Vivre au dessus des lois
On m'envie mais de quoi? On dit lui en parlant de moi On me craint on me croit Pour qu'ils aient chaud j'ai froid Et pourtant je l'avoue Je sacrifierais tout Pour garder sur vous
Le pouvoir, le pouvoir, le pouvoir Qu'on soit riche, qu'on soit beau L'esprit jamais au repos Qu'on ait tout reçu des dieux Qu'on soit certain d'être heureux Qu'on soit le diable en enfer Le vent qui souffle sur les mers Je ne connais pas sur terre De douleur plus légère Quel plus grand plaisir qu'avoir Entre ses mains le plaisir C'est mieux que l'or que l'ivoire Quand le monde est son miroir Le pouvoir, le pouvoir
Le pouvoir on le savoure C'est bien plus fort que l'amour Bien plus doux que les velours Des femmes qui me font la cour Le pouvoir, c'est la jouissance Et je jouis de leur confiance Et quand je donne ma semence C'est à l'histoire que je pense Le pouvoir, c'est fantastique Je suis un homme mais public Dans ce monde où tout s'achète Je suis le seul à qui on prête Dans ce monde où tout se vend On me donne sinon je prends Des nains je suis le géant Et je mens, je mens, je mens
Le pouvoir, ah! mes amis Si vous en saviez le prix C'est la mort qui vous sourit L'éternité dans une vie Et quand je rends la justice La vertu contre le vice C'est le père qui parle au fils Je commande, ils obéissent
Le pouvoir, ça se mérite On le prend, ou on l'hérite Et le jour où on le quitte Alors on construit son mythe Le pouvoir ça brûle en vous Le pouvoir ça vous rend fou Le pouvoir on s'y cramponne Et quand il vous abandonne
On en meurt, Le pouvoir, le pouvoir, le pouvoir... Le pouvoir
городу исполняется шесть утра. май не на шутку холоден, день дождлив, пахнет гремучей смесью весенних трав. небо цвета чуть недоспелых слив разливает воду, что из его ребра вынул бог, изрядно рану пересолив.
дождь проникает внутрь, я едва дышу, вижу, как сны попрятались по углам. скоро у солнца раскроется парашют, а пока творится чудной бедлам. вокруг меня множится чёрный шум. внутри – догорает ненужный хлам.
когда первый луч вгрызается в темноту, он, кажется, оставляет на коже след. если вглядеться в звенящую высоту, можно увидеть, что высоты нет. бог постоянно транслирует красоту, по слогам передаёт ответ:
стоит однажды решиться на пустоту, чтобы тебя заполнил чистейший свет.
Муттер и Фатер гордятся Отто. Рост за два метра, глаза как сталь, тело, осанка, манеры -- что ты, впору сниматься у Риффеншталь. Он побеждает на скачках конских, Вагнера темы поет на бис, даже стреляет по-македонски. Белая бестия, as it is.
Но каждую ночь из тумана глядя черными дырами мертвых глаз Отто является фройлян Надя в платье сатиновом.
Был приказ. Каждый изловленный партизайне должен висеть на суку. И вот, Отто с улыбкой "Jedem das seine" пойманных русских к допросу ждет. В двери Надежду впихнули грубо. Отто глядит на нее свысока. Наде семнадцать, разбиты губы, кровь на сатине, в глазах тоска. Делу, увы, не помочь слезами. Слышно солдаты копают рвы. Отто вздыхает -- йедем дас зайне. Милая фройлян, мне жаль, увы. Вдруг исчезает тоска во взгляде, зал погрузился на миг во тьму. Прыгнув, на Отто повисла Надя, в ухо гадюкой шипит ему: "Что, офицер, не боишься мести? Нынче я стану твоей судьбой. Мы теперь будем цузаммен, вместе. Слышишь? Отныне навек с тобой." Надю за волосы тащат к вязу, в бабушкин, с детства знакомый, двор, где ожидает, к суку привязан, быстрый веревочный приговор. "Шнапсу бы... Водки бы... Не иначе -- стопку с товарищем вечерком". Отто стирает рукой дрожащей Надину кровь со щеки платком.
Водка ли, шнапс ли, исповедальня – все бесполезно. Опять в ночи Надя из курской деревни дальней смотрит на Отто, а он молчит. Наденька шепчет "Jedem das seine!". Отто хрипит, воздух ловит ртом. Дойче овчарка глядит на хозяина, длинным виляет, скуля, хвостом. Был же приказ и была задача... Йедем дас зайне. В окне рассвет. Надя уходит. А Отто плачет. Семьдесят долгих кошмарных лет.
Этот кот невидим, не прыгает, не бушует, он не ловит мышей и не понимает слов, но он все-таки есть, хотя и не существует, и в душе от него тепло. И вокруг тепло.
Հայերեն
Беларуская
Nederlands
English
Français
ქართული
Deutsch
Lietuvių
Русский
Українська
14:32 
Профіль 
Приватне повідомлення 
Гостьова книга 
Фотоальбоми 
Клуби 
